Евгений Попов (evgpopov) wrote,
Евгений Попов
evgpopov

Categories:

В январе следующего года Владимиру Кормеру исполнилось бы 70 лет. С Новым годом, Володя!

 

 

 

                  

Всюду жизнь

 

Низвергнутый из Союза писателей СССР после краткого в нем пребывания (7 месяцев, 13 дней), я, к некоторому своему удивлению, вдруг оказался в 1979 году не на дне, а в чрезвычайно симпатичной мне новой литературной реальности самиздата и тамиздата, где бранным отзывом о художественном произведении являлось «ну это и в журнале «Юность» можно напечатать». Там были свои «западники», «почвенники», реалисты, авангардисты, личности, взыскующие «социализма с человеческим лицом», сионисты, адепты монархии, борцы за права человека, делатели «религиозного возрождения», клоуны, святые, таланты, бездари, генералы и рядовые диссидентских войск, не приемлющих советского социума. Там я встретил Владимира Федоровича Кормера. И если кто-нибудь сказал бы мне тогда, что я буду в 2008 году писать о Кормере в журнал «Октябрь», где впервые будет опубликован в 1990-м его главный роман «Наследство», законченный в 1975 году, то я даже и не знаю, что сделал бы с физиономией такого провидца.

 

Кублановский, «Чашма», крот истории»

 

Кормера привел ко мне в 1979 году поэт Юрий Кублановский, с которым мы тогда крепко подружились, связанные одной цепью литературного дела альманаха «Метрополь».

В «Метрополе» было два вида авторов: звезды тогдашней официальной литературы и личности «широко известные в узких кругах». И если «официалы» были немедленно подвергнуты за «Метрополь» репрессиям от писательских инстанций, то Кублановскому, который в то время был патентованным «самиздатчиком», СПЛОТКА с Аксеновым, Ахмадулиной, Битовым, Вознесенским, Искандером скорей всего ШЛА В ПЛЮС. А вдруг скандальный альманах все-таки разрешат? Тогда и Кублановского перестанут тягать на Лубянку, чтобы задавать там поэту нелепые вопросы типа: зачем он пишет антисоветчину и через эмигрантскую газету «Русская мысль» публично выражает безумную надежду на триумфальное возвращение домой «литературного власовца» Солженицына? Мы выпили узбекского портвейна «Чашма». Кормер подарил мне свою книгу «Крот истории, или Революция в республике S=F», за которую только что получил парижскую русскую премию им. Владимира Даля и вылетел из журнала «Вопросы философии», где проработал десять лет.

 

Двойное сознание 

 

Позднее, в долгие часы наших бесед и сопутствующих им скромных застолий, он очень интересно рассказывал мне о своем бытовании в этом идеологическом журнале, высоколобые сотрудники которого не чурались время от времени написать блистательный доклад какому-нибудь высокопоставленному советскому козлу, чтобы он проблеял его с высокой трибуны. Фальшивые авторы, вышедшие из народа, в знак благодарности приносили «философам» из спецраспределителей высококачественные спиртные напитки, которые в помещении редакции лились рекой. Когда Кормер подал заявление об увольнении «по собственному желанию», его непосредственный начальник N. обнял экс-подчиненного со слезами радости на глазах: «Спасибо, Володька, что САМ! Нам ведь давно велено было тебя гнать, да как-то неудобно, парень ты хороший!» Коллеги провожали Кормера «в диссиденты», как на пенсию. Были накрыты столы, звучали тосты и пожелания счастья в его новой жизни. «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура», так называлась статья Кормера, напечатанная им на Западе под псевдонимом Алтаев и в какой-то степени послужившая толчком для создания сборника статей «Из-под глыб» под редакцией Солженицына, который на «глыбовских» страницах уважительно полемизировал с «Алтаевым».

 

Куда попали, когда целили?

 

А когда я все же спросил, кто это, интересно, взял его, математика-кибернетика, выпускника МФТИ, не гуманитария, а, прямо нужно сказать, «антисоветскую морду» в такой специфический журнал заведовать отделом зарубежной философии, Кормер, потупившись, сказал:

– По блату взяли. У меня тогда был знакомый, очень влиятельный в этих кругах человек.

– Кто же это? – допытывался я, как будто уже тогда знал, что со временем буду писать этот «псевдомемуар».

– Саша. Александр Зиновьев, – скромно ответил Кормер.

Я ахнул. Зиновьев в то время был Диссидентом Диссидентовичем. Его «Зияющими высотами» заслушивалась тогда по радиоголосам вся та самая интеллигенция, в которой исследователь Кормер и определил «Двойное сознание». Кормер не дожил до триумфального возвращения Зиновьева домой в качестве автора газеты «Правда» и любимого «мо» весомой части нынешних оппозиционеров: «Целили в СССР, попали в Россию». Мне трудно представить, кем был бы Кормер в наши дни, фантазии не хватает, и возможны, как говорится, варианты. Пожалуй, он все же не был предназначен для наших дней. От Игоря Виноградова, автора предисловия к отечественному изданию романа «Наследство» (М., «Советский писатель», 1991), я узнал, что именно Александр Зиновьев переправил на Запад рукопись «Крота истории». Кстати, «Наследство», законченное в 1975 году, впервые было опубликовано на Западе, в сугубо антисоветском издательстве «Посев» лишь в 1987 году и то лишь благодаря многолетним стараниям Юрия Кублановского, который в то время еще находился там в вынужденной эмиграции. Опубликовано С КУПЮРАМИ, о чем речь чуть-чуть пойдет немного ниже.

 

«Лейтенант молодой и красивый…»

 

Я не ценитель мужской красоты, но теперь, перебирая старые фотографии, отчетливо понимаю: Кормер был очень красив. «И лицо, и одежда, и душа, и мысли». Недаром на свет его обаяния, как бабочки, летели различные дамы, жаждущие от «гуру» окончательного разрешения «проклятых» вопросов: философии, религии, истории, пола наконец.

Вижу, вижу! Веселая богемная пирушка «отщепенцев» и им сочувствующих. Строгий Кормер сидит во главе стола с чашей «Чашмы» в изящной руке. Ему задают эти самые вопросы, на первую порцию которых он отвечает кратко:

– Всегда!

На вторую:

– Никогда!

На финальную:

– Думай о высоком!

После чего немедленно запевает военную песню:

– Лейтенант молодой и красивый,

Он родную страну покидал…

 

Счастье на века

 

Я не литературовед, не критик и не хочу распространяться о романе «Наследство», который перечитал перед тем, как написать этот текст. Я, коллега и друг Кормера, свидетельствую, что роман сработан на века и за эти годы только прибавил в качестве, как те драгоценные вина, о которых писала Цветаева. Думаю теперь, что трудная судьба якобы антисоветской книги, между созданием которой и первой публикацией прошло целых двенадцать лет, объясняется «шумом времени» и соответствующими этому шуму политическими соображениями, когда о диссидентах можно было писать лишь с придыханием, а не как о живых, мечущихся, мучающихся, храбрых, но все же СОВЕТСКИХ людях со всеми их озарениями, пороками и заблуждениями. Уж давно нет в подлунном мире прототипов персонажей «Наследства», давно ушел из жизни Кормер, так что споры о том, можно ли ему было написать роман ТАК, нынче уже совсем не актуальны. Можно, можно, господа…

Хотя бы потому, что роман рассказывает, как ВСЕ ЭТО БЫЛО не в сиятельных диссидентских сферах, освященных именами Сахарова и Солженицына, а в самом что ни на есть обыденном быту, где соседи по коммуналке, одуревшие от самогона, всерьез считают, что их странный сосед-инакомыслящий на самом-то деле законспирированный офицер КГБ. И где интеллигенты, сделавшие попытку уйти в народ, учительствуя в дальней деревне, за весьма короткое время перессорились, перелаялись, и благородная попытка эта увенчалась крахом, после чего весьма не героически развалился и сам кружок «борцов за права человека». О ведущей христианской оси произведения я тоже не стану говорить – мало компетентен, но мне близко такое отношение автора и к Богу, и к религии. Без начетничества, ханжества и неофитства.

 

«Теща, теща, колбаса…»

 

Кстати, насчет КГБ. После публикации «Крота истории» Кормера частенько таскали на Лубянку, дабы шить дело «по антисоветчине и клевете на общественный строй». Кормер, который после «Вопросов философии» уже приобрел к тому времени запись в трудовой книжке и официальный статус «помощник скульптора» (у собственной жены Елены Мунц), с утра чисто брился, надевал свежую рубашку и красивый галстук, после чего часами просвещал «лубянских» по линии русской истории и истории КПСС, «евразийства», «остранения», литературных гипербол, живучести в России традиций Гоголя, из «Шинели», а вернее, из «Записок сумасшедшего» которого и вышел упомянутый «Крот», в связи с чем Кормера можно было бы обвинить и в постмодернизме, но сделать это тогда было некому – Вячеслав Курицын тогда еще ходил, условно говоря, в детский сад. Дело не сшилось. Собеседники Кормера с удовольствием обогащали себя новыми гуманитарными познаниями. Кормер же после каждого допроса направлялся к друзьям и знакомым (а его знало пол-Москвы, знали самые неожиданные личности, включая старушку-дворничиху, в ветхой лачужке которой, когда она наливала нам опохмелиться, я вдруг углядел поясной настенный портрет царя Николая II). Где тоже с удовольствием пересказывал содержание этих бесед, ибо с самого начала отказался дать «подписку о неразглашении», культурно объяснив служивым, что документ этот противоречит Конституции и Уголовно-процессуальному кодексу. Что, конечно, не было для гэбэшников новостью, но и прицепиться к симпатичному пьющему «философу» здесь для них возможности не имелось. Характерный эпизод. Однажды Кормера вызвали «на беседу» не в здание на тогдашней площади Дзержинского, а на скамейку Цветного бульвара. Где, после вялой пикировки о том, что «S=F» вовсе не является тайным клеветническим утверждением, будто СОЦИАЛИЗМ РАВЕН ФАШИЗМУ, а всего лишь оплошностью машинистки, использовавшей знак равенства вместо дефиса, «боец невидимого фронта» неожиданно попросил Кормера, «если его спросят», сказать, что они «работали» не полчаса, а до шести вечера, потому что ему нужно встретить на Казанском вокзале тещу, а отпрашиваться не хочется.

– Кто же это может меня спросить? – изумился Кормер.

– А я откуда знаю? – скупо ответствовал его «визави».

 Эта художественная деталь с распеванием куплетов «Теща, теща, колбаса…» вошла в водевиль моей жены Светланы Васильевой «Обыск», который у нее отобрали при обыске. Кормера тоже обыскивали неоднократно. Хотя он и не лез на рожон, что позволило Дмитрию Александровичу Пригову, склонному к мифологизации, некоторое время утверждать, подобно пьющим персонажам «Наследства», что Владимир Федорович и сам является агентом ГБ. Потом Пригов не любил, когда я напоминал ему эту историю.

 

Светлая память и респект

 

Обыскивали нас всех и выписали так называемые «прокурорские предупреждения», утверждающие, что гражданин имярек «находится на пути совершения преступления», после того как мы объявили в 1980 году, в аккурат после Олимпиады, о создании независимого Клуба Беллетристов и предложили властям издать ничтожным тиражом наше детище, альманах «Каталог», который каратели почему-то сочли дочерним предприятием альманаха «Метрополь». Членами клуба и авторами были (по алфавиту) Филипп Берман (живет в США), Николай Климонтович, Евгений Козловский, Владимир Кормер, Евгений Попов, Дмитрий Александрович Пригов и Евгений Харитонов. Троих из нас уже нет, Филипп – далече. Светлая память ушедшим, респект живым. Кстати, разгромив нас в Москве осенью 1980 года, упомянутые власти создали на следующий год практически по нашему рецепту «КЛУБ – 81» в Питере, что позволило выжить в те времена Михаилу Бергу, Виктору Кривулину, Сергею Стратановскому, Борису Дышленко, Елене Шварц и другим славным людям, чьи имена сейчас составляют гордость отечественной литературы. Ну, конечно, можно считать это случайным совпадением, хотя, как известно, у большевиков ничего случайного не бывает, а то бы не держались эти черти семьдесят с лишним лет, пока все у них не накрылось медным тазом.

 

 

 

 

Дмитрий Александрович Пригов*

 

Все происходит в странном удлиненном помещении, типа пассажирского вагона, освещенном прямо как на картинах Веласкеса – какие-то куски пространства высветлены поразительно золотистым лучом света из бокового окна вагона. Остальное погружено в глубокую бархатистую тень, в которой, если приглядеться, через некоторое время все прорисовывается и можно разглядеть в мельчайших деталях. Какое-то время я наслаждаюсь этим живописным видением. Потом замечаю, что в вагоне нас двое – я и давно умерший писатель Владимир Федорович Кормер.

Я знаю, что он умер, но это нисколько меня не смущает. У нас с ним давние и весьма нелегкие отношения. Это придает всей атмосфере сна некое напряжение и большую неловкость. Я валяюсь на кровати, придвинутой к одной из боковых сторон вагона, среди многочисленных и опять-таки очень картинно перепутанных простыней. В луче света играют мельчайшие посверкивающие пылинки. Я жмурюсь.

Кормер сидит у моих ног за низеньким столиком с печатной машинкой. Из машинки торчит лист белой, прямо-таки сверкающей бумаги. Да и повсюду разбросаны бумажные листы. За нашими спинами присутствуют две молчаливые женщины. По одной за каждым. За моей спиной сидит, как я понимаю (но ни разу не оборачиваюсь, чтобы удостовериться в том) моя сестра. Она явно симпатизирует мне. Я это чувствую. За спиной Кормера –  молодая светловолосая женщина. Но сидит она в таком удалении, что почти и не разглядеть ее черт. Она только неким дымчатым силуэтом виднеется на фоне какого-то голубеющего леса или дальней гряды гор. Да это и неважно.

Кормер расположился за маленьким столиком на такой низенькой скамеечке, что его длинные ноги приходятся выше головы. Прямо как маленький ребеночек, проносится у меня в голове, или насекомое какое. Я, улыбаясь, взглядываю на него и тут же отвожу взгляд.

В это время он, несколько неловко выворачивая голову, поднимает на меня взгляд и говорит неприязненно:

- Ты ужасно пишешь, – и смотрит вопросительно. –  Последние твои вещи чрезвычайно примитивны.

- А ты читал? – с выражением произношу я. Мне неприятны его упреки, но внутренне я чувствую их справедливость. Чтобы не выдать того, изображаю на лице некий вид иронической усмешки.

- Нет, не читал. Но это и неважно. – Он уже и не смотрит на меня, склонившись опять к своей пишущей машинке.

- Конечно, конечно, –  начинаю я с неким вялым безразличием. –  Если понимать только на поверхностном, сюжетном уровне, то… – уже продолжаю оправдывающимся голосом. Потом неожиданно перехожу на иной, почти агрессивный тон: – А у тебя-то самого-то? У тебя самого!

- Что у меня? – неожиданно резко прерывает он меня. – Мы о тебе говорим!

- Понятно, как критиковать других, так он горазд. А его самого и тронуть не моги! – ехидничаю я.

- Нельзя! Нельзя! –  кричит он и размахивает длиннющими руками. Он не на шутку взбешен. Он удивительно искренен в своем возмущении. Мне это даже нравится, во всяком случае, симпатично. Чтобы как-то снять напряжение, делаю нехитрый ход, сам понимая его слишком уж явную откровенность.

- Посмотрите, – обращаюсь я к обеим женщинам, –  как он прекрасен во гневе. Действительно, очень красив! – А он и вправду красив.

Я смотрю на него и сам поражаюсь его неожиданной красоте. Он представляет собой нечто среднее между Мальборо-меном и юношей, рекламирующим что-то там в распахнутой на груди белой шелковой рубашке. И все это опять-таки как бы с картины Веласкеса.

Он взмахивает руками.

-         Красив! Красив!

Но, несмотря на откровенность моего жеста, он весьма доволен этим замечанием и быстро взглядывает на женщин. Я, в очередной раз указывая на него, делаю резкий жест и проливаю на простыни красное вино из бокала, оказавшегося в моей руке. Ставлю бокал и судорожно начинаю стряхивать с простыней вино, оказавшееся сухим мелким порошком. Я мечусь по простыням,       смахивая многочисленные мелкие крупинки. В это время женщина за моей спиной, наскучившись всем происходящим, встает и выходит в ближнюю к ней дверь. Я оборачиваюсь и вижу, что дверь необычайно высока, профилирована сложнейшим образом и сделана из каких-то дорогих пород дерева.

- У нас в доме таких нет, – замечаю я про себя.



* Публикация Е.Попова.


Subscribe

  • (no subject)

    ГОСПОДА НОМИНАТОРЫ РАЗЛИЧНЫХ МНОГОЧИСЛЕННЫХ ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРЕМИЙ! К ВАМ ОБРАЩАЮСЬ, ДРУЗЬЯ МОИ! На мой скромный взгляд подлинным ( а не туфтовым или…

  • Больница - мой компас земной

    Проживаю в больнице # 71, где мне поставили второй стент. В больнице мне очень нрпвится. В палате 6 человек. В соседях поп и генерал. Жизнь вреиенно…

  • (no subject)

    Привет мир

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 52 comments

  • (no subject)

    ГОСПОДА НОМИНАТОРЫ РАЗЛИЧНЫХ МНОГОЧИСЛЕННЫХ ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРЕМИЙ! К ВАМ ОБРАЩАЮСЬ, ДРУЗЬЯ МОИ! На мой скромный взгляд подлинным ( а не туфтовым или…

  • Больница - мой компас земной

    Проживаю в больнице # 71, где мне поставили второй стент. В больнице мне очень нрпвится. В палате 6 человек. В соседях поп и генерал. Жизнь вреиенно…

  • (no subject)

    Привет мир