АЛГЕБРА

монолог бывалого человека

Вот тут на улице лежал в грязи пьяный Иван, а Никита трезвый подходит и видит, что Иван пьяный лежит. Он тогда пошел с ходу за Николаем, а тот уже немножко выпивши. Они бутылку взяли, скушали над Иваном и упали. А Володя Боер с Витей Немковым из бани идут, смекнули что к чему, хотят помочь, но пиво с водкой зря мешали. Тоже лежат. Велосипед! Велосипед Салимон шел покупать, но понял – люди в беде. Хотел нашатырем, да по ошибке вермуту сунули. Готов. Дедушка, который на базаре корешками торгует, только стал перешагивать, а поскольку пьяный, то и туда же. Двое командированных говорят: «Какое бескультурие в этих провинциальных городах», а вышли из ресторана и ноженьки подкосились.

СОЛНЦЕ ВСХОДИТ И ЗАХОДИТ

Очень надеюсь, что, прочитав эту книгу  рассказов, написанных, в основном, более тридцати лет назад, вы одобрите их и согласитесь с моей нехитрой мыслью. Она заключается в том, что,  конечно же, новая жизнь окончательно вошла в наши крутые берега, всё у нас теперь вроде бы по-другому, включая  цены на бензин, размеры нашей страны и степень раскрепощенности ее граждан. Однако «связь времен» все же не распалась окончательно и бесповоротно, как у принца Гамлета. Так называемые «простые люди» не усложнились оттого что завели себе компьютеры, корейские машины узбекской сборки, съездили в Анталию. Или, наоборот, обнищали до состояния бомжей и частичной потери жизненных ориентиров. Люди по-прежнему остаются людьми: праведники праведниками, дураки дураками, мерзавцы мерзавцами, честняги честнягами. Любовь и кровь по-прежнему самая актуальная рифма. Родильные дома, кладбища, больницы и тюрьмы функционируют бесперебойно. Солнце по-прежнему всходит и заходит. Волга все еще впадает в Каспийское море.

Вот почему я без ложной скромности полагаю, что предлагаемые вам тексты не потерялись во времени и пространстве, не протухли, как скоропортящиеся продукты в старом холодильнике, не устарели, как вчерашние новости, не скукожились, как зимние сугробы в марте.

Тем не менее, отдельные фразы моих ранних сочинений нуждаются сейчас, на мой взгляд, в некоторых дополнениях, уточнениях и объяснениях.  Конкретные детали прежнего бытия могут вызвать недоумение у представителей нового поколения любителей литературы, которым не довелось жить при социализме и ходить на демонстрации трудящихся с портретами членов Политбюро. Кроме того, определенные слова «сибирского русского», на котором зачастую изъясняются мои персонажи, могут быть не поняты людьми, живущими в европейской части страны, а то и за ее границей. Из уважения ко всем  моим читателям, искренне желая вам непременно «во всем дойти до самой сути», как велел поэт Борис Пастернак, мною и составлены комментарии к рассказам, которые вы найдете в конце книги.

Приятного чтения. И храни вас всех Господь, дорогие земляки.

Ваш Евгений Попов

Москва, 1 июля 2008 г

                                               Кум докушал огурец

                                                И закончил с мукою:

                                               «Оказался наш отец,

                                               Не отцом, а сукою».

                                                                       А. Галич

…мой грязный отец, мой гнилой отец, мой поганый отец. «Гнилой» уже было, стало быть, все слова исчерпаны. Не было только слова «сука», Пускай будет. Сука.

                       Петер Эстерхази

            Признаться, я совершенно не уверен в том, что эффект от публикации на русском «ИСПРАВЛЕННОГО ИЗДАНИЯ» Петера Эстерхази, переведенного тонким стилистом Вячеславом Середой, хотя бы приблизится к тому, который описан в одном из сардонических рассказов Славомира Мрожека. Там, у Мрожека польский писатель приезжает в  глухую деревню и читает некий нравоучительный текст, после которого крестьяне начинают кататься по полу, рыдать и каяться в собственных грехах.  «Вяжите, вяжите меня! – орет какой-то мужик. – Это я пропил колхозную паровую молотилку».

Отец Петера, граф Матьяш Эстерхази оказался сексотом, имевшим кличку Чанади.

Граф Матьяш Эстерхази стучал с 1957 аж по 1979 год. Закладывал и знакомых, и родных. По заданию тогдашних «хозяев жизни» легко входил в доверие к кому угодно, пользуясь своей знаменитой фамилией. Ну и что? «Свободная вещь», - как выразился бы в подобном случае мудрый Андрей Платонов. Это я был непростительно наивен, когда писал в рецензии на  роман «Небесная гармония»:

«Поскольку у венгров социализм существовал, условно говоря,  сорок лет, а у нас примерно в два раза больше  – с 1917 до самого начала конца перестройки - наших графьев и князей, не сумевших вовремя покинуть Россию, за это время вывели начисто или преобразовали в писателя Алексея Толстого, а то и в советского графа Игнатьева, автора правоверной книги «50 лет в строю». В Венгрии – или не успели, или климат, говорю, другой».

В маленькой Венгрии, как сообщает в своем послесловии Вячеслав Середа, было «всего-навсего» десять тысяч стукачей, в ГДРии в тридцать раз больше. А сколько их было при коммунистах в нашей стране с ее необъятными пространствами, обильным человеконаселением  никто не считал и сосчитать уже никогда не сможет.

Со мною уже в новом году произошла первая удивительная история. Впервые за 47 лет осознанного пьянства (с 15-ти лет) я на Новый год не напился, а даже наоборот – выпил 3-4 рюмочки, закусил свиным стюднем и лег спать, проснувшись наутро счастливым человеком. Объяснить это я могу лишь тем, что никогда не смотрю телевизор, а, находясь под разукрашенной елочкой, был вынужден это делать. Очевидно лицезрение телевизионной рублёвской нечисти, беснующейся на экранах и дало такой странный эффект человеческой экзистенции. Во сне я видел Александра Блока и довольно хорошо с ним побеседовал, несмотря на то, что я его не люблю за ошибочное сочинение поэмы «Двенадцать», восхваляющей чертей-большевиков, чьи мутанты и плясали всю ночь в телевизоре.

Всюду жизнь

Низвергнутый из Союза писателей СССР после краткого в нем пребывания (7 месяцев, 13 дней), я, к некоторому своему удивлению, вдруг оказался в 1979 году не на дне, а в чрезвычайно симпатичной мне новой литературной реальности самиздата и тамиздата, где бранным отзывом о художественном произведении являлось «ну это и в журнале «Юность» можно напечатать». Там были свои «западники», «почвенники», реалисты, авангардисты, личности, взыскующие «социализма с человеческим лицом», сионисты, адепты монархии, борцы за права человека, делатели «религиозного возрождения», клоуны, святые, таланты, бездари, генералы и рядовые диссидентских войск, не приемлющих советского социума. Там я встретил Владимира Федоровича Кормера. И если кто-нибудь сказал бы мне тогда, что я буду в 2008 году писать о Кормере в журнал «Октябрь», где впервые будет опубликован в 1990-м его главный роман «Наследство», законченный в 1975 году, то я даже и не знаю, что сделал бы с физиономией такого провидца.

Кублановский, «Чашма», крот истории»

Кормера привел ко мне в 1979 году поэт Юрий Кублановский, с которым мы тогда крепко подружились, связанные одной цепью литературного дела альманаха «Метрополь».

 В знаменитом рассказе Василия Аксенова «Маленький Кит – лакировщик действительности»  исповедальный герой, alter ego автора, читает своему малолетнему сыну «детские стихи Генриха Сапгира». Я запомнил это неведомое мне тогда имя. Я не знал, что Сапгир  уже «широко известен в узких кругах», как один из признанных лидеров «лианозовской школы» и основник «второй культуры». Я жил тогда в городе К., стоящем на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, и  культура современной словесности  была для меня единой – от Семена Бабаевского до Александра Солженицына. Все они для меня были важные, столичные, чужие. Бабаевский понятно что - оголтелый коммунист, «Кавалер Золотой Звезды», Солженицын – хороший, но очень строгий: как же так можно «жить не по лжи», и чтоб тебя не посадили?

Действительно, вскоре Солженицына в наручниках выслали из Эсэсэсэрии, а я приехал в Москву, потому что в родном городе у меня было три пути-дороженьки: спиться, сесть в тюрьму за «диссиду» и безответственную болтовню с «дурным антисоветским душком», скурвиться, описывая в беллетристической форме подвиги комсомольцев на таежных просторах преображаемой ими «Матёры». В Москве таких, как я, было уже много, а «всех партизан не перевешаешь». За «Доктора Живаго» моего  приятеля, поэта и космического инженера Владимира Нешумова в 24 часа выперли, лишив ДОПУСКА, из секретного городка, расположенного под городом К., в Москве эту книгу можно было читать в метро  при минимальном риске, что тебя сведут на Лубянку и там немножко попромывают мозги.

С целью писательского самообразования я с наслаждением погрузился в стихию «самиздата» и «тамиздата», узнал, что был такой философ Василий Розанов, а Солженицын написал про Ленина в Цюрихе, и мне эту книгу на фотобумаге дадут прочитать на сутки. Москва - столица, после «бульдозерной выставки» смышленые большевики уволили идеолога-запретителя Ягодкина и разрешили «художникам - нонконформистам» выставляться под присмотром КГБ на Малой Грузинской. Я туда, было, пошел, в это гетто андеграунда, но там стояла километровая очередь тоже жаждущих просвещения, а знакомых в «этих кругах», чтобы провели меня «по блату», у меня тогда не имелось, пошел, вместо культуры, пить с товарищем портвейн в бане на Селезневской улице.

Тут-то мне товарищ и показал роскошный том размером А3 под названием АПОЛЛОН- 77, изданный в Париже Михаилом Шемякиным. Тем самым скульптором, который до сих пор ходит в сапогах и с разрешения нынешнего начальства ставит по городам и весям свободной России различные высокохудожественные памятники, уверенно тесня Эрнста Неизвестного, но все же значительно отставая от всемирно отзывчивого Зураба Церетели. Сейчас этот сборник стоит в Интернет-антикварке $ 349,99, и это еще мало - тираж-то был 1000 экземпляров, печать небывалая, бумага высококачественная, такой в Советском Союзе тогда не водилось даже для Брежнева.

Там я и обнаружил среди прочего замечательного замечательные стихи Генриха Сапгира и его крупный портрет: не рвань, не богема, а вальяжный господин в перстнях, галстуке и жилетке. «Оказывается и так может быть, - радостно изумился я. – Живет человек в Совдепии, детский поэт, видите ли, печатает «за бугром» черт знает что, и жилетку носит вместо тюремной робы и кепки - «пидараски».

Вот и всё.

12.07.2008

Столица Республики Бурятия, фантастический город Улан-Удэ расположен в 5500 км от сердца нашей родины Москвы, на Транссибирской магистрали, правее великого озера Байкал. И в 3500 км от Тихого океана, на противоположном берегу которого живут, как известно, американцы.

В Бурятии тоже перемешались в течение столетий десятки национальностей. Отчего лица у горожан мужского пола суровы, а девушки изящны, стройны и легки, что нашло отражение в древнем героическом эпосе ГЭСЭР, который называют «Илиадой Центральной Азии». Жителей в городе, носившем до 1934 года название Верхнеудинск, чуть менее 400 тысяч.

Русские пришли сюда в XVII веке, есть здесь отпрыски эвенков, украинцев, поляков, татар, евреев, немцев и даже шведов. Все они теперь носят гордое имя «сибиряки». Коренные жители республики утверждают, что они – потомки Чингисхана, уроженца Забайкалья. Где до сих пор «золото роют в горах», но уже вовсю ездят на японских и корейских машинах с правым рулем. Хотя почти до конца прошлого бурного века местные староверы, «семейские» не стеснялись носить одежду времен протопопа Аввакума. Который тоже не избежал здешних мест, проследовав через Улан-Удэ по этапу, ибо в России зарекаться от сумы и тюрьмы не рекомендовано никому.

Улан-Удинцы спорят, что является основной городской достопримечательностью. Одни утверждают, что это величественное здание единственного в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке Бурятского театра оперы и балета, открытого большевиками в 1949 году. Другие гордятся самой крупной в мире головой главного из большевиков, В.И. Ульянова-Ленина, установленной на главной площади города и попавшей в Книгу рекордов Гиннеса. Ибо вес этой головы – 12 тонн,  высота– 13,5 метров. Влюбленные, как повелось, назначают друг другу свидания, то у левого уха Вождя, то у правого. А то ведь можно и разминуться в сутолоке будней!

Но все сходятся на том, что главной реликвией здешних мест является центр российского буддизма Иволгинский дацан, монастырь, расположенный в 40 км от города. Там миру явлено чудо, продолжающееся до сих пор. Лама Даши Дорджо Итигелов, бурятский Нострадамус, предсказавший революцию и разгул атеизма, родился в 1852 году, в 1927 году добровольно впал в нирвану, в 2002 был извлечен из тайного захоронения, и оказался живым. Он, в отличие от Ленина, дышит, у него теплое тело. Он – святыня. К нему едут паломники. Ученые – в недоумении. Это опровергает все их рациональные построения. Не верите, отправляйтесь в Улан-Удэ, убедитесь сами, что  фантастический, ой, фантастический это город.

На шахте имени Феликса К. в шахтерском городе З. внезапно стали один за одним происходить страшные сексуальные случаи.

Первый из них заключался в том, что работящий жил один сапожник, который очень любил свою жену, а она все пила да гуляла, пия все, что дадут, и давая каждому, кто об этом попросит.

И вот однажды, после получки, она зашла в общежитие молодых рабочих, где вступила в контакт практически со всеми молодыми рабочими, человек их было, наверное, пятьсот, после чего и отправилась домой, где ее уже очень долго ждал муж, приготовив по случаю получки вкусный ужин и купив 5–6 бутылок ее любимого вина «Кавказ».

Владимир Нешумов выпал из времени. Его не знает никто, кроме тех, кто его знал. Простите за этот идиотский каламбур, возможно, что и неуместный в поминальной моей короткой заметке о старом (во всех смыслах этого слова) товарище, но это – так. Его имени нет ни в одной литературной энциклопедии, его единственная книга «Виток» вышла в 2000 году тиражом 500 экземпляров (издательство при журнале «Золотой век», спасибо коллеге-поэту Владимиру Салимону). Печатал его в основном «День и Ночь», членом редколлегии которого Нешумов являлся вплоть до своей внезапной смерти от сердечного приступа в марте этого года. Да редкие экзотические малотиражные издания вроде журнала поэтов «Дао Даос». Столичные толстые литературные журналы его не поняли и не приняли.

А я между тем гадаю – великий он был поэт или просто замечательный мастер складывать странные слова, ловить ускользающие, потаенные смыслы жизни. Ведь недаром, наверное, еще в давние времена советской власти, на одном из его «кухонных» чтений вдова гениального русского мистика Даниила Андреева, впервые услышавшая его стихи, подарила ему «самиздатский» экземпляр книги озарений «Роза мира», присовокупив  к подарку лестные слова о том, что ЕГО СТИХИ ПРИМЕРНО О ТОМ ЖЕ. С его поэзией были знакомы Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Виктор Ерофеев, Юрий Домбровский, Владимир Кормер, Дмитрий Александрович Пригов, Федот Сучков. Роман Солнцев написал о нем в середине 70-х повесть «Конструктор», где, говоря языком доносов на эту повесть, которые немедленно последовали за публикацией, «протащил» в официальную печать «малопонятные тексты современного кликуши и юродивого, демонстративно не замечающего, где он живет»». В какой прекрасной, так сказать, стране, перекрывшей Енисей и уверенно шагнувшей в космос.

Доносчикам было невдомек, что «кликуша и юродивый» имел к упомянутому космосу непосредственное отношение. Выпускник Казанского авиационного института, он работал в секретном городке Красноярск-26, участвовал в запусках, но его космическая  карьера оборвалась из-за страшного преступления, которое именовалось ЧТЕНИЕ И РАСТПРОСТРАНЕНИЕ АНТИСОВЕТСКОГО ПАСКВИЛЯ «ДОКТОР ЖИВАГО». После чего Нешумова и его жену, красавицу-поэтессу Лиру Абдулину в одночасье выперли из секретного городка, лишив ДОПУСКА, и они, вместе с маленьким тогда сыном Рустемом принялись скитаться по России: Ачинск, Рязань, город Михайлов Рязанской области, где Нешумов вновь сделал карьеру, став главным инженером цементного завода «Спартак» и видным специалистом «по цементу», Белгород, Старый Оскол Белгородской области, где и закончились его дни.

Он жадно и весело жил, несмотря на все трагические обстоятельства своей жизни, где покинутый космос был все же мелочью по сравнению с внезапной смертью в 1987 году его любимой Лиры Абдулиной, трагической гибелью дочери Оли несколькими годами позже. Он лихорадочно жил – путешествовал, дружил и встречался с разными  личностями нашей страны и мира, начиная от провинциальных правдолюбцев и странников, и заканчивая  художником-модернистом корейского происхождения Ильей Хегаем, русской баронессой N. из немецкого города Зальцгиттер и функционером, бывшим засекреченным изобретателем спутников Петром Иванычем, который в новые времена стал официально торговать алмазами да тоже прогорел, сгорел, как его прежние космические изделия в плотных слоях новорусской дикокапиталистической атмосферы.

Нешумов же не сгорел. Его охранила поэзия, которой он верно служил всю свою жизнь. Полагаю и верю, что его поэтическая жизнь только начинается. Что творческим наследием этого КОНСТРУКТОРА ЯЗЫКА займутся все же  филологи и литературоведы, отвратив наконец-то свой зачарованный взгляд от модных, раскрученных имен отечественных и зарубежных современников. Что привлеченные этими изысканиями у него наконец-то появятся читатели, и его имя станет известным, как известны теперь даже  малопросвещенным людям имена Хлебникова и Крученых. Что у него будут учиться молодые поэты.

Впрочем, он уже занял свое место в русской литературе, где каждому творцу, если он истинный, всегда заготовлено это место вне зависимости от рангов, известности, наград, количества публикаций и накопленных денег. Если он истинный.

ЕГО ТЕКСТЫ: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ, АВТОРЫ, ВЛАДИМИР НЕШУМОВ

Я тут, получается, всю вторую половину лета шатался по миру. Побывал в городах (по алфавиту) Берлин, Будапешт, Варшава, Гжатск, Екатеринбург, Клермон (штат Нью-Гемпшир, США), Мидллбэрри (штат Вермонт, США), Минск, Мюнхен, Ньй-Йорк, Смоленск, Ярцево. Жара везде была. Везде было очень жарко. В Ярцево я купил пятилитровое ведро белых грибов за 400 руб. В Смоленске был поражен его красотой. В Нью-Йорке видел по телевизору Барака Обаму. В Мюнхене, покуривая под развесистым немецким каштаном, встретил на площади Мариенплац художника Андрея Бильжо. В Минске выслушал восхищенный рассказ неизвестного белорусского гражданина о строгом, но справедливом Лукашенко, который сказал своим нерадивым министрам, что они выйдут из его кабинета в одних трусах, если намерены и дальше так работать. В Мидллбэрри прочитал лекцию о современной русской литературе американским студентам- русистам, которым во время девятинедельного обучения в летней русской языковой школе запрещено под угрозой штрафа говорить по-английски, они и пели даже по-русски, молодцы! В Клермоне познакомился с о. Андреем Трегубовым, настоятелем церкви, которую в своей время посещал живший в тридцати минутах езды в деревне Кавендиш Александр Солженицын, отстоял службу, причастился. В Екатеринбурге поздравил с днем рождения родную сестру Наташу, которой исполнилось 70 лет. В Гжатске думал о Юрие Гагарине, уроженце города. В Варшаве заблудился, но был выведен на правильный путь поляком, с которым пришлось говорить на английском языке. В Будапеште подвергся на вокзале угрозам со стороны валютчика-албанца, украдкой показавшего мне нож, и съел вкуснейшие в мире голубцы, любезно предложенные мне доброй старушкой, матушкой философа Ласло Киша.

Но самое яркое  впечатление оставило у меня, православного, короткое посещение ТАК И НАЗЫВАЕМОГО «Еврейского Артека», детского оздоровительного лагеря, расположенного на землях бывшей Гэдээрии в 80 км от столицы нынешней объединенной Германии, куда меня и моего сына Васю привезла Лариса Сысоева, урожденная Грудьян, вдова великого рисовальщика прошлого века Славы Сысоева, некогда отсидевшего за свои карикатуры два года в отечественном концлагере близ населенного пункта Холмогоры, откуда Ломоносов пешком пришел в Москву получать высшее образование.

Здесь, на берегу озера вот уже третий год собирают еврейских деточек в возрасте от восьми до четырнадцати лет. Сюда приезжают не только из Германии или, к примеру, Израиля, но в основном-то, граждане земляки вы мои родные, из нашей России, из разных городов и весей её, включая Тамбов, Йошкар-Алу, Красноярск, упомянутый Екатеринбург.  И говорят здесь, как и в американском Миддлбэри только по-русски, а не на идише или иврите, ибо родители многих бывших россиян всерьез обеспокоены тем, что их чада, растущие за рубежом забывают язык ТОЙ РОДИНЫ. Деточек разбивают на отряды, они записываются в кружки, поют, пляшут, играют не только на «еврейских скрипочках», но и на саксофоне, кларнете, трубе, ставят мюзиклы, сочиняют стихи, занимаются живописью в студиях «Мой храм» и «Дикий дизайн», гоняют в футбол, катаются на лодках, купаются в озере.

Все это придумал и осуществил Всемирный Конгресс русскоязычного еврейства, президентом которого является Борис Шпигель, сенатор, член Совета Федерации России, а Лариса – директором европейского бюро Конгресса. Мне было неведомо, что существует в мире и такая организация, все мероприятия которой рассчитаны, естественно, на еврейскую традицию, но язык общения здесь – русский, и нынешнюю Россию здесь уважают, а не плюют на различные части все еще обширного тела ее. Лично я считаю логичным, что программа Еврейского Артека посвящена в этом году 60-летию Израиля и знакомит участников не только с историей государства, но и с его культурой и искусством, а если кто из читателей считает, что это очередные» «еврейские штучки», то пусть это остается на его темной совести. Не «штучки» это, а реальная работа над воссозданием мира доброты человеческих  взаимоотношений, незлобивости, широты восприятия, сохранения памяти обо всем плохом и хорошем.

Не случайно ведь детей во время этих каникул возят на экскурсию в Берлин, где показывают остатки знаменитой стены, через которую люди бежали на Запад, а коммунисты за это в них стреляли. И возят на знаменитую виллу на озере Ванзее, где товарищ Гитлер некогда провел конференцию, посвященную «окончательному решению еврейского вопроса». Но и дом-музей всемирно известного еврейского художника Макса Либермана посещают дети, и знаменитый кинопарк Бабельсберг, немецкий Голливуд. А я  слушал их чудное детское пение про неведомый мне кибуц и все терзался вечным русским вопросом: почему У НИХ все это получается, а У НАС пока все еще нет. А про «грузино-осетинский конфликт» я вам ничего не скажу. Не хочу, не хочу. Не могу. Как же это так можно в ХХI веке? Живым людям убивать других живых людей и говорить, что так и надо.